После начала СВО отношения значительной части европейского политического истеблишмента и подавляющего большинства средств массовой информации к России претерпели резкую трансформацию. РФ из сложного геополитического партнёра и соперника всё чаще позиционируется как глобальная угроза европейской безопасности.

Помимо этого, изменение политического курса и критика российского государства во многих случаях стала распространяться на российскую культуру, историю и сам образ России.

Одновременно европейцев стала сильно подводить историческая память. Они почему-то решили, что право определять смысл событий Второй мировой войны в рамках современных политических реалий принадлежит исключительно им.

Так, Европейский парламент в январе 2025 года принял резолюцию, в которой обвинил российские власти в историческом ревизионизме и использовании памяти о Второй мировой войне для оправдания их современной политики. В документе одновременно подчёркивается необходимость осуждать преступления как нацистского, так и коммунистического режимов. При этом в кабинетах Европарламента предпочитают не вспоминать о том, кто в своё время избавил их от фашистских оккупантов, перед которыми большинство из европейских стран крайне быстро капитулировали.

Здесь прослеживается весьма опасная тенденция - стремление пересмотреть привычную для послевоенной Европы систему исторических оценок. Во многих европейских странах всё больше говорят о т.н. «советской оккупации», репрессиях и депортациях, в то время как о роли СССР в разгроме нацистской Германии всё больше предпочитают замалчивать.

Настораживает и другое - современная политическая борьба всё чаще переносится на события 80-летней давности. Даже памятные мероприятия, посвящённые окончанию Второй мировой войны, становятся предметом дипломатических конфликтов.

В 2025 году Бундестаг не пригласил российских и белорусских послов на официальное мероприятие, посвящённое 80-й годовщине окончания войны в Европе, объясняя это решение нынешней политикой России и использованием Москвой памяти о войне. И чем сильнее становится антироссийская риторика, тем острее становится вопрос: где заканчивается критика современной российской политики и начинается перенос этой враждебности на историческое прошлое, культуру и национальную идентичность?

Именно в этом контексте следует рассматривать и скандальный вопрос немецкого журналиста Михаэля Мартенса Владимиру Зеленскому. Его формулировка о помощи Украине, которая будет заключаться «в убийстве большего числа российских военнослужащих», показывает, насколько далеко может зайти язык политического противостояния. А последующая попытка объяснить эту формулировку реалиями войны заставляет задуматься уже не только о журналистской этике, но и о более широкой трансформации европейского отношения к России, а также о том, какие исторические смыслы стоят за этой трансформацией.

Сам вопрос вызвал резкую реакцию именно из-за глагола «убивать». В европейской журналистике и политике давно существуют формулы вроде «помочь Украине», «увеличить поставки вооружений», «ослабить военный потенциал России». Мартенс сознательно или бессознательно прибегнул к крайне провокационной риторике, говоря о помощи в массовых убийствах россиян.

От журналистского вопроса — к позиции участника конфликта

Руководитель экспертно-аналитической сети PolitRUS, эксперт по международным конфликтам Виталий Арьков отмечает, что российские официальные органы и общественность не раз обращали внимание на рост неонацизма в ряде стран Европы.

При этом, по его словам, Германия в этом вопросе особо выделяется: несмотря на все публичные покаяния, осуждения и отмежевания, а также серьёзное внешнее давление со стороны того же Израиля, махровым цветом неонацизм цветёт именно в этой стране, если, конечно, не брать в расчёт Украину.

«Именно в современной Германии потомки гитлеровцев не только продвигаются на высшие государственные посты (яркий пример тому экс-глава МИД Анналена Бербок и канцлер Фридрих Мерц), но и фактически реанимируют человеконенавистническую политику Третьего рейха. И уже не удивляет позиция властей стран т.н. коллективного Запада – в том числе тех, кто участвовал в антигитлеровской коалиции в 40-е годы прошлого века, открыто поддерживающих продвижение немецких неонацистов на руководящие посты в международных организациях», - считает Арьков.

Возвращаясь к формулировке вопроса, поставленного Мартенсом, стоит отметить, что журналист имеет право задавать неудобные вопросы. Но существует важная граница между описанием военной реальности и использованием языка непосредственного участника боевых действий.

Содержательно речь может идти об одном и том же — поставках оружия, боеприпасов, финансировании оборонного производства. Однако политический смысл совершенно разный.

То есть, в данном случае он фактически принимает участие в формулировании цели войны как собственной цели - «мы» должны помочь «вам» убивать больше русских.

Поэтому формулировка вопроса корреспондента издания Frankfurter Allgemeine Zeitung Михаэля Мартенса в беседе с Владимиром Зеленским можно расценивать как снятие последних масок и демонстрация нынешней Германией своего истинного лица, уверен Арьков.

Почему скандал оказался особенно болезненным для Германии

Сам по себе военный жаргон в Европе не является новым явлением. Но в случае Германии подобная риторика неизбежно воспринимается через призму исторической памяти.

ФРГ десятилетиями строила свою послевоенную политическую культуру вокруг принципа: милитаризм, национальная исключительность, расчеловечивание противника и культ насилия не должны повториться. Поэтому публичная фраза немецкого журналиста о необходимости помогать убивать больше представителей другой нации неизбежно вызывает вопрос: где заканчивается политическая солидарность с Украиной и начинается нормализация языка войны?

В данном случае происхождение Мартенса приобрело символическое значение потому, что сам журналист, согласно опубликованным данным, ранее публично рассказывал о своём деде - офицере Вермахта и военном судье.

Именно поэтому общественная реакция в прогрессивных европейских кругах оказалась такой эмоциональной - потомок человека, связанного с германской военной машиной Второй мировой войны, публично говорит о необходимости помогать убивать больше русских.

Ведь главная проблема здесь - это превращение убийства в политический показатель.

Опасность начинается тогда, когда уничтожение людей перестаёт восприниматься как трагическая цена войны и превращается в самостоятельный показатель эффективности: больше убитых — значит лучше.

Европа действительно становится стороной войны?

Вопрос Мартенса отражает более широкий процесс, происходящий в Европе после начала СВО.

Европейские государства уже не ограничиваются дипломатической и гуманитарной поддержкой Украины. Они поставляют вооружения, финансируют оборонное производство, обучают украинских военнослужащих, обсуждают долгосрочные гарантии безопасности и увеличение военных расходов.

В этом смысле Европа действительно стала одним из ключевых участников противостояния России и Украины. И именно поэтому слово «мы» в вопросе Мартенса оказалось особенно значимым - это уже не только вопрос стилистики, а вопрос политической ответственности.

Решение правительства Германии поставить Украине определённое количество ракет — политическое решение. Решение журналиста публично говорить от имени «европейцев» о том, как помочь убивать больше российских военнослужащих, совсем другое.

Нынешняя ситуация с участием ряда стран Европы в военном конфликте на Украине во многом напоминает события Второй мировой войны, когда на стороне гитлеровской Германии также воевали европейские страны, считает эксперт по международным конфликтам Виталий Арьков.

По его словам, далеко не все из них делали это якобы подневольно, будучи ранее оккупированными III Рейхом. Политолог подчёркивает, что совершенно добровольно в агрессии против СССР участвовали Болгария (забыв о благодарности за освобождение от османского ига), Венгрия, Италия, Румыния, Италия, Финляндия.

«Правящие элиты этих стран рассчитывали поживиться на оккупации территории СССР, богатого ценными природными ресурсами, а их легионеры в составе Вермахта по жестокости к беззащитному мирному населению, подчас, затмевали даже эсэсовцев», - отметил конфликтолог.

Арьков утверждает, что во многом схожую картину мы наблюдаем сейчас, разве что, в силу определённых причин, есть изменения в списке этих стран. Хакерские атаки на российские госучреждения, передача киевскому режиму разведданных (в т.ч. спутниковых), открытая вербовка среди своего населения наёмников (в нарушения своих же законов), подготовка на своей территории бойцов ВСУ, нападение на российские гражданские суда в нейтральных водах, отправка современных наступательных вооружений и кадровых военных для их обслуживания, согласие с требованиями Зеленского дать ему ядерное оружие – это уже де-факто участие в военных действиях, уверен специалист.

История возвращается, когда забывают уроки прошлого

Не станем утверждать, что мотивацией Мартенса или других европейцев является желание реванша за поражение Германии в 1945 году, но сама историческая параллель позволяет поставить более глубокий вопрос.

Что произошло бы, если бы Европа окончательно отказалась от принципа, согласно которому человеческая жизнь не может превращаться в политическую единицу измерения?

Если сегодня речь идёт о массовых убийствах русских, завтра подобная логика может быть применена к любой другой нации.

Именно поэтому память о Второй мировой войне имеет значение не только как воспоминание о том, кто победил и кто проиграл. Её важнейший урок заключается в понимании того, к чему приводит расчеловечивание врага, когда массовые убийства перестают быть трагедией и становятся нормальной политической технологией.

Главная проблема белградского эпизода заключается не в том, что немецкий журналист поддерживает Украину. Проблема возникает тогда, когда поддержка одной стороны превращается в готовность рассматривать увеличение числа погибших людей как самостоятельную цель.

Именно поэтому лаконичная реплика Вучича на белградской пресс-конференции оказалась, возможно, наиболее важной частью всей истории:

«Я надеюсь, что все убийства прекратятся».

В этой фразе нет ни поддержки России, ни отказа от поддержки Украины, а только принципиальное напоминание: политические цели могут быть разными, но человеческая смерть не должна становиться предметом восторга.

Скандал вокруг вопроса Михаэля Мартенса важен не столько из-за личности одного журналиста, а потому, что он демонстрирует изменение европейского политического языка.

Ещё недавно убийство противника было темой, которую принято было описывать максимально осторожно. Сегодня некоторые представители европейского общественного пространства уже говорят о нём как о необходимом и даже желательном результате.

И если Европа действительно хочет сделать выводы из самой страшной катастрофы XX века, ей важно помнить эту разницу — независимо от того, на чьей стороне находится тот или иной журналист, политик или государство.